Япония Степана Ботиева – это не только подлинники мастеров, но и русисты, и Хлебников для студентов

Восток манит и привлекает европейцев своей загадочностью. Для многих россиян Калмыкия – это доступный буддийский Восток, и ищут они в ней места мистические, места уединения для медитации, слияния с безбрежной степью под бездонным небом. Но что открыл калмык Степан Ботиев в самой восточной стране – в Японии?

Он за последние два года дважды побывал в Японии на международных семинарах по творчеству Велимира Хлебникова. Японские русисты выиграли грант, и Степан Кимович читал студентам университетов лекции о Хлебникове, показывая свои иллюстрации к текстам поэта. И встретился (через двадцать лет) с Икуо Камэяма, который в 1993 году приехал специально в Калмыкию, чтобы увидеть скульптуру Велимира Хлебникова работы Ботиева. Да, мировую известность скульптору и графику, выпускнику Саратовского художественного училища (1980) принесла эта созданная в 1992 году работа, за которую он в 1995 году получил Малую серебряную медаль. Его графическая серия «Хлебниково поле» впервые, а это было в 1996 году, экспонировалась в институте иностранных языков в Токио и лишь после этого - в Москве, Астрахани и Волгограде. Где-то с 1996 года Степана Кимовича постоянно приглашают новгородцы, которые создали в Санталово, где умер Велимир Хлебников, музей поэта. В Калмыкии знают скульптора по известному памятнику «Верблюд», памятнику Санджи Каляеву и многим известным людям республики. Ботиев - автор прекрасных иллюстраций (к сожалению, не опубликованных) к повести Чингиза Айтматова «Белое облако Чингисхана»), памятного знака солдатам-широклаговцам, установленного на уральской реке Косьва. Степан Кимович постоянно в работе и живет в разъездах между Троицким, Элистой, Астраханью и Москвой.

- Услышав ваш вопрос, я вспомнил (смеется) анекдот о том, как одного поэта спросили: «Что вы открыл для себя в Индии?». А он в поездке был с режиссером Пудовкиным и потому ответил: «В Индии я открыл для себя Пудовкина». В Японии я находился в русскоязычной среде, общался с японскими русистами, которые изучают русский авангард 1920–1930-х годов – Платонова, Введенского, Хармса, Пильняка, Булгакова. Поэтому я скажу, что в Японии я открыл для себя русский авангард XX века.

- Ну, без кокетства, пожалуйста, все же это Япония, это Басё, это Хокусай. Неужели не было чувства восторга и …

- Извините, но острого чувства открытия нового мира не было. Первое ощущение, что это происходит не со мной в реальности, а я в передаче Юрия Сенкевича о Японии. Убедился, что Сенкевич был человек умный, с чувством прекрасного – он показал нам подлинную Японию. Еще мне казалось, что я вернулся в 1975–1976 годы, в Саратов, когда я очень много читал о Японии, японской культуре, И вот через 40 лет я в Японии. И вижу мир Кавабаты. (Ясунари Кавабата получил нобелевскую премию по литературе за «писательское мастерство, которое с большим чувством выразило суть японского образа мышления» - от Ред.). Я ходил по уже знакомым местам. Мне, привыкшему к пейзажам средней полосы России и калмыцким, представилось, что японский ландшафт схож с ландшафтом Минеральных Вод и Пятигорска – зелень, вода, камни. После поездки я написал зарисовку «Сад Рёандзи».

Токио – восток, но западный, с современной архитектурой. Я как скульптор попал в пространство знакомой функциональной современной архитектуры. Я мечтал побывать в Европе, чтобы увидеть скульптуры Родена, Бурделя, Генри Мура. И увидел подлинники в Токио, в музее современного искусства. Это было для меня радостным потрясением. Кстати, по поводу восточности – одежда у них европеизированная, у меня часто было ощущение, что я иду по центру Элисты.

- Но в чем особость Японии?

- В гармоничном сочетании средневековья и современности. Страна на краю света, но по культурному значению находится в центре мировой культуры. И провинция у них другая. К ней не относится слово «захолустье». Это свое самостоятельное комфортное пространство. Знаете, когда я стоял на улице в Токио, почему-то подумал, что кетченеровский чабан счастливее, чем житель этого урбанизированного города.

Возвращаясь к гармонии. У нас была обширная культурная программа - экскурсия по истории мирового искусства. Я видел подлинники Басё. В музее Басё меня поразила базальтовая скульптура лягушки. Я подумал, что у этой работы и «Мыслителя» Родена пластически одинаковая внутренняя структура. Поразительная мастерская Хокусая, где гора Фудзи видна на его полотнах со всех сторон. Я видел статуи Будд из бронзы и дерева. Мне как скульптуру открылись законы их построения. Эти работы надо видеть в подлинниках, оказывается, иллюстрации не передают их подлинность.

- В группе москвичей и петербуржцев вас отличали?

- Да, относились как к восточному человеку и иногда что-то уточняли как у своего. Неожиданным был для меня вопрос о гармоничности (естественности) вхождения буддизма в среду калмыков. Я был удивлен такой постановкой вопроса.

- Считают ли нас варварами в древней религии?

- Если так, то я скажу, что Лев Гумилев, говоря о вхождении русской культуры в мировую цивилизацию, говорил: «Мы не отстали на 500 лет, а мы моложе на 500 лет».

- Степан Кимович, мы встречаемся с вами в дни Фестиваля тюльпанов, интересно, у Хлебникова есть стихи, посвященные тюльпану? Как вы думаете, почему ваша работа – памятник Хлебникову - не стала туристической точкой?

- Гуль-муллой называли Хлебникова в Персии – священником цветов. Конкретных посвящений тюльпану я не помню, но у него постоянно идет поэтический диалог с цветами. Вот послушайте строки из «Вам»: «Цветы молилися, казалось, пред времен // давно прошедших слом // О доле нежной, о доле лучшей». Это ведь тюльпаны, склоненные степным ветром. А на Хлебниково поле приезжают туристы из Волгограда, и они видят поэта, написавшего: «Меня окружают степь, цветы, ревучие верблюды…»

Зоя НАРАНОВА

Добавить комментарий

Комментарии публикуются после их проверки.


Защитный код
Обновить

Счетчик посещаемости и статистика сайта